Кабыця, глэчик, макитра…

Речь россиянина 21 века существенно отличается от речи наших бабушек и дедушек. Новые слова, зачастую заимствованные из иностранной речи, звучат не только на производстве, в офисе, но и в быту. Связано это явление с появлением новых вещей, предметов, новых технологий: лайкать, криптовалюта, биткойн, санитайзер, смартфон, селфи… Я уже не говорю о молодёжном сленге. Плохо это или хорошо — спор только разгорается.
Сам я хоть и рождённый в прошлом веке, спокойно отношусь к этому модному течению. Хотя многое и не понимаю. Жалею о другом: вместе с появлением новых слов уходят из обихода те, что слышали мои уши в детстве — язык моих предков. Звучный, мелодичный, сегодня каждое его слово звучит, словно непонятные вещички из шкатулки в антикварном магазине. Полные тайн и историй. Да в том же быту, на кухне. Среди мультиварок, микроволновок, блендеров и других новомодных гаджетов вряд ли сегодня найдётся место глэчику, макитре или чугунку. Ну разве что на верхней полке в качестве экспоната. При этом я уверен, что среди читающих эти строки найдётся немало тех, кто припомнит, как в жаркий летний полдень, наслаждаясь каждым глотком, пил из глэчика прохладное молоко. Или как таскал из чугунка, обжигая пальцы, вкуснейшую картоху в «мундире». Может, потому ныне и не ласкают душу того поколения пузырьки колы и хруст чипсов.
Интересная штука — этот глэчик (кто не в теме — это кувшин, крынка, только без ручки). Казалось бы, всего лишь обожжённая глина — а работал он как волшебный сосуд. Молоко в нём не скисало по несколько дней, варенье не плесневело в течение года… В памяти стоит картинка из детства, когда помогал дедушке пасти коров. Скотину тогда держали многие — за селом паслись большие стада. Пастухов обычно не нанимали, а каждый двор пас по очереди. Я дождаться не мог, когда же выпадет наша. Нравилось встречать рассвет среди росистых трав, залихватски щёлкать батигом (кнутом), сгоняя в стадо отбившихся от него коров, слушать на привале увлекательные рассказы деда. И с особым нетерпением ждал, когда в полдень стадо гнали к реке, куда женщины собирались на дойку, и бабушка приносила нам обед, завязанный в платок, и в маленькой сапетке (корзинке) вместе с яблоками для коровы.
Среди прочих продуктов обязательно — краюха ароматного хлеба, испечённого в домашней печи, и глэчик прохладного молока с деревянным кружком сверху, чтоб не плескалось. Из широкого толстостенного горла глэчика пить было неудобно, но я не хотел из кружки. Так было вкуснее. По подбородку текло, а бабушка, вытирая белые струйки краем фартука, нахваливала: «Хорошо поробыв — хорошо и поисты надо». Дед, допив молоко, заглядывал в глэчик, шутил: «А холодушка дэ? Чи проглотыв, чи выпрыгнула?» Имелась в виду якобы лягушка, которую, по словам деда, в его молодости, бросали в молоко, чтобы оно подольше не прокисало. «У ней же от страху лапкы мэрзлы, оттого и молоко холоднэ було!» — смеялся дед.
А недавно я как-то нашёл научное подтверждение этому феномену — оказывается, кожа лягушки выделяет антибактериальные вещества, которые и препятствуют скисанию молока.
Помню также примету, что если на донышке глэчика был «пупок» — эдакий глиняный нарост, то молоко также храниться будет долго.
Макитра от глэчика отличалась широким горлышком, своей пузатостью. Размеры её — от небольшой, на литр, в которой бабуля делала «затирку» для супа или давила масло из зёрнышек мака (пышки с ним — наивкуснейшая вещь!), до большой, в которой на грубе печи «подходило» тесто. В большую макитру затем складывались горячие, с пылу-жару, пирожки и пышки, которые в этой глиняной посудине, прикрытые рушником, долго не остывали. В макитрах среднего размера томилась в печи каша, делалась на ужин на всю большую семью тюря (холодный суп из молока и хлеба), томилось и заквашивалось молоко… В неё, чтоб подать на стол, переливался из чугунка борщ. Борщ или соус (рагу) в чугунке — это вообще песня! А лапша с молодым пивнем (петушком)!
Зимой пищу готовили на печке, которая одновременно обогревала дом, топилась углём. А летом кто ж на юге для приготовления обеда печку топить станет! Это позже появятся «летние» кухни с керогазами, газовыми баллонами. А до этого во дворе сооружалась кабыця, печь, сложенная на глине из камня или кирпича — прабабушка современной барбекюшницы. Вокруг неё и кипела вся хозяйственная деятельность: варился в чугунке борщ «або картошка», томилось молоко, запаривался корм скотине, в выварках грелась вода для купания и стирки.
Помню, моя бабушка, впрочем, как и соседская бабуля, на противнях сушили в кабыце груши и сливы. Узвар (компот) с ними получался особо вкусным. Запекали немало, чтоб затем, погрузив ароматный товар на большую тачку, сбитую из досок, на паре тяжёлых литых металлических колёс, прихватив несколько связок сплетённого в косички лука, «хфасоли», других даров огорода, отвезти в город на «базарь». Уходили с соседкой и другими женщинами (гурьбой не так страшно) ещё затемно. Ближе к обеду, услышав скрип колёс, я выбегал на улицу: не бабуля ли? Она возвращалась, прикупив на вырученные деньги чего-нибудь «с городу», и обязательно со сладким гостинцем для меня: конфетами «подушечки», «морские камешки», «лампасе», мятными пряниками… Подоив корову, сцедив молоко, ставила его томиться в духовку кабыци. Из топлёного молока с румяным каймаком на поверхности получался вкуснейший, кремового цвета, кисло-молочный продукт — «закваска».
Разжигали топку кабыци курандой, так называли сухие кусты перекати-поля, топилась же эта печь и хворостом, и дровами, но в основном — кизяком: высушенным в форме широких кирпичей коровьим навозом с примесью соломы. Коровы ведь тогда были почти в каждом дворе. Убирая соломенную подстилу и навоз из стойла, всю зиму складывали их в кучу. А летом, когда припекало солнышко, делали из этих «ароматных» ингредиентов «замес»: на ровной площадке выкладывали навоз, сдобренный соломой, поливали водой и месили босыми ногами. Обнявшись за плечи руками, чтоб не упасть — жижа «чавкала», засасывая как болото, ходили по кругу, словно в танце. Перемешав хорошенько, набивали этой массой формы, сбитые из досок. Переносили их на проветриваемое солнечное место, где выталкивали содержимое, как детвора песочный кулич, для просушки. Высушенные хорошо кизяки были лёгкими и прочными. Из них, словно из домино, складывали башенки для окончательной просушки. Там так и хранили. Помнится, мы с другом Толькой, устроив внутри такой башенки «халабуду», прятались от дождя и снега. Кизяки жарко и долго горели. Их рубили «сокирой» на куски или ломали об колено, чтоб бросить в топку. Вот и сегодня, спустя десятилетия, вновь набирают популярность уличные печи. И точно можно сказать, что это не только модно и престижно, но и удобно.
Кроме упомянутых выше, на кухне звучало ещё немало сегодня уже редко встречающихся слов: вечерять — значило ужинать, снидать — обедать, гардал — горчица, сыниньки — баклажаны, красни — томаты, кавун — арбуз, цыбуля — лук, буряк — свекла, кабак — тыква, ополонык — половник, юшка — бульон, сырныкы (с ударением на последний слог) — спички, насиня — семечки, цебарка — ведро…
У известного русского лингвиста Г.Г. Мельниченко нашёл строки о том, что диалектические слова, в том числе и наша «балачка», могут существовать много веков. Но как только они перестают быть нужными в повседневном общении, обречены на полное исчезновение из народной памяти, уйдут в забытьё. А это значит потерять для истории нашего народа большую часть богатства нашего языка. «…Вот почему наш долг, наша святая обязанность сохранить эти неоценимые сокровища живой народной речи».
Сергей Авдеенко.